Для себя открыл его сегодня: Красивый, но странный сон...
Он был красавец. И одевался со вкусом тонким.
Читал Бодлера в оригинале. Шутил легко.
Он в этом доме был старожилом. Но вот ребёнком
его не помнил никто буквально из стариков.
Все как-то странно его, по сути, не замечали.
И те старухи, что были в детстве им пленены,
лишь улыбались ему привычно, когда встречали,
да удивлялись, не видя в волосе седины.
Его соседи привыкли видеть, как он гуляет
в дворовом сквере, держа собаку на поводке.
Пёс был ленивым. Шёл смирно рядом. Почти не лаял,
закрывшись глухо в своём собачьем смешном мирке.
А он всегда был самовлюблённым и неделимым.
Пил утром кофе, а вечерами ходил в спортзал.
Влюблялся в женщин открытолицых, почти без грима.
И верил слову, если его сказал.
Как истукана себя пытался лепить из воска.
И всё, что лишним ему казалось, он отрезал…
Нет, всё не точно, и этот образ написан плоско.
Ведь билось что-то горячей искрой в его глазах...
...Она ценила вино и суши. Считалась стервой.
Любила женщин. И, не скрывая, брала своё.
Её мужчина, который страстью случился первой,
в небесном хоре давно осанну любви поёт.
Она садилась в свой Ламборджини, который Дьябло,
и хохотала, когда мотор уходил в астрал.
На кольцевой выпивала в баре два чёрных дабла
и танцевала с провинциалками до утра.
Её любили. Она любила. Но так случалось,
что вдруг срывало по полной крышу и, боже мой,
как нестерпимо, до полубреда она скучала,
ждала, что скажет однажды кто-то: «Пошли домой».
А дом её, тот который крутым казался,
был пуст по жизни. В нём обитали беда и боль.
Он ей в наследство от самой первой любви достался.
Да, дом достался. Но не досталась, увы, любовь.
И годы тёрли тела чужие, чужие лица.
Она ж, казалось, вчера из школы – задорный шкет.
Как удавалось десятки лет так сохраниться никто не знает.
И не узнает теперь. Секрет…
Когда однажды, на южном пляже, под звуки сальсы,
с партнёром каждый своим, танцуя, они сошлись,
он прикоснулся к её ладони открытой пальцем –
луна и солнце – два одиночества взорвались!
«Так не бывает!» – воскликнет кто-то. Бывает редко.
И тот, кто свыше назначил встречу, не обманул.
Они узнали друг друга, точно по неким меткам.
Их было двое во всей вселенной – последний пул.
Им невозможно встречаться было – они старели,
когда сближались на расстояние явной лжи.
Но так, до крика, они друг друга любить хотели,
что не хотели поодиночке бессмертно жить.
И поцелуи ложились тонко по жаркой плоти.
И становился дороже века короткий миг…
А воздух крался, как яд небесный, горяч и плотен,
чтоб вдохи жизней двоих созданий переломить.
Когда рассвет опалил лучами приморский город,
им не пришлось услышать, как с неба понёсся звон…
Он был не старым ещё – пожалуй, едва под сорок...
Она – девчонка совсем…
........................................
…красивый, но странный сон…
Николай Туманов
Старая-старая сказка
В стране ледяной ледяная живёт синева.
И это обидно до боли. И это жестоко.
У мальчика Кая давно не болит голова.
Не кается Кай. И его называют пророком.
Где сердце стучало, процессор бесстрастный гудит.
И всё хорошо. И почти совершенно и точно
он знает судьбу наперёд. Он цифрует в груди
всё, что исторически важно, и всё, что не очень.
Не нужен ему монитор – он всех видит насквозь.
Рентген отдыхает. А Кай вычисляет процессы.
Его основная программа – бери и морозь!
Париж, как известно, достоин изысканной мессы.
А в городе осень. Букет замороженных роз,
когда-то зацветший, сегодня увял незаметно.
У девочки Герды в седеющих прядях волос
так схожести мало с недавно бушующим летом.
У девочки Герды сегодня период обид.
Она понимает – все выстрелы радости – мимо.
А значит, когда-нибудь время придёт – нелюбить.
Вот так, без пробела, едино и непримиримо.
Она разучилась смеяться, играть в домино.
Ей в кресле уютно. По телеку страсти и нервы.
И девочка Герда живёт героиней кино.
И курит Epique. И без Кая становится стервой.
Николай Туманов
